грамматика боя

Кто о чем

А я снова о ювелирной рекламе. Хотя, на самом деле, не только о ювелирной. Сегодня, гуляя по городу, и рассматривая «наружку», я подумал о том, что в условиях общего кризиса идей «нулевых» годов рекламные идеи в России вернулись к эстетике семидесятых-восьмидесятых, если не ранее. Сюжет с красавицей-стюардессой и бруталом-пилотом на фоне самолёта – несомненной привет советской рекламе «Аэрофлота», а сексапильная барышня в дезабелье на фоне маскулинного железнодорожного моста чем-то напоминает еще более раннюю социальную рекламу про милицию спереди и битых хулиганов сзади. То есть на переднем плане что-то хорошее (или плохое, по обстоятельствам), а на заднем – то, почему это хорошо.

Это старперский креатив «крепких хозяйственников», которому подпевают ламеры, оккупировавшие сегодня соответствующие должности. Да, уважаемый читатель, я искренне полагаю, что раньше «девки были моложе», и в «лихие девяностые», когда еще была надежда, что у нас рыночная экономика образуется люди работали лучше, причем не только в рекламе. Современная реклама такая же постмодернистская штука, как и современная культура в целом. Мы оперируем не смыслами, а их метасимволами. Основным сюжетом рекламного сообщения должен являться афоризм или анекдот, легко запоминающийся, точный и не слишком натужный. У современного потребителя рекламы нет времени и желания разбираться с натужными образами, он ищет «лулзов» и «приколов» и если ему не давать и намека на них – в гробе он видал ваш пафосный месседж, и рекламка ваша отправилась в корзину.

Икона и символ — 2

«…звук как материальная сущность не принадлежит языку,
потому что языку принадлежит только система различий,
которая наделяет звуки значениями.»

Ф. де Соссюр

Любая фотография изначально содержит в себе всё, чем и отличается от живописного произведения, в композицию которого художник последовательно вводит потребные ему компоненты. Фотограф истинный, в отличие от фотографа ложного, всегда имеет дело со всем возможным множеством вещей, существующих в данном контексте. Творчество фотографа заключается именно в смещении самого себя относительно мизансцены, но не в её конструировании.

С этой точки зрения, постановочная студийная фотография в заранее заготовленной декорации, фотографией не является, но является подобием живописи, причем подобием вульгарным. Даже заранее выстроенные декорации интерьерной студии, но выстроенные другими, дают фотографу больше легитимности, чем самостоятельное конструирование мизансцены с нуля.

Действительно, снимая студийный портрет, мы манипулируем и светом, и моделью, и декорацией. Однако некоторая доля хаоса, который есть полнота бытия до момента его гармонизации композицией и сюжетом, остается и в момент нажатия на спуск. Метафизически фотограф всё же оставляет в своем эстетическом сообщении долю непредсказуемости, «руку Бога». Так писатель, создавая текст, полностью структурирует вымышленную реальность, но оставляет чтецу возможность произвольно изменять свой текст интонацией.

Если же писатель сам и режиссирует чтение, то он исключает любую спонтанность, разрушает возможность текста пожить своей жизнью, и тем его убивает. Фотограф может предоставить модели тему и мизансцену, но дать ей возможность прожить всё это самостоятельно, а может и не дать. В этот момент он перестает быть фотографом в художественном понимании слова «фотография», а становится «живописцем», не умеющим рисовать.

Икона и символ — 1

Словами пользуются для выражения смысла.
Постигнув смысл, забывают о словах.
Где бы найти мне забывшего про слова человека,
чтобы с ним поговорить!

            Фэн Юлань

Фотография, по определению, есть знак-икона – нечто имеющее, по Лотману, естественно ему присущее выражение. Её семиотический треугольник достаточно очевиден: знак – снимок; смысл – некоторый месседж, заложенный автором, значение – некоторый месседж, условно конгруэнтный авторскому, но считываемый именно зрителем.

В то же самое время, современное – актуальное искусство стремится избегать  иконической системы знаков. Сегодня художественный текст (в том числе и визуальный), содержащий в себе однозначно извлекаемый месседж – почти что нонсенс. Современная же фотография, на мой взгляд, прошла и этап символического повествования.

В конце концов, символизм, как стиль «искусства эстетики тождества» – есть вариант иконописи, некоей ритуализированной практики. Однако понимание символизма изображения не как отсылки к каким-то архетипичным образам, а как именно использования некоей системы символов и сопоставленных им смыслов, приводит нас к осознанию того, что современная фотография в эпоху победившего постмодернизма оперирует уже не символами, а метасимволами.

Для понимания фотографии требуется уже не только «насмотренность» – близкое знакомство с визуальными произведениями в контексте их культурной значимости, но насмотренность произведений созданных насмотренными авторами. Этакая вторая производная от глубины культурного пласта.

И вот тут я готов расписаться в личном убожестве, мне это абсолютно не интересно. Не интересна фотография, собранная из метасимволов. Но при этом мне очень интересна фотография, собранная из метаикон.

Если мы говорим о знаке-иконе, мы можем без особой натяжки обозвать его знаком-иероглифом. Здесь начертание и содержание по прежнему неразрывно связаны. Однако иероглиф, например японский, состоит из ключей-радикалов. Так в иероглифе «мужчина» радикалами являются иероглифы «рисовое поле» и «сила», которые в свою очередь, могут быть разъяты на суб-радикалы, или использованы в других сочетаниях.

Несложно предположить, что если можно найти «метасимволическую» фотографию, то можно снять и «метаиконическую». При этом важно сохранить природную связь месседжа и знака на всех этапах конструирования.

Не буду иллюстрировать. Пока.

СВАДЬБА